По рукоять в опасности (3) Дик Френсис.

По рукоять в опасности (3) Дик Френсис. Продолжение. Предыдущая часть здесь. Начало тут.

Стань реселлером и продавай хостинг!


Эмили опустила листок с распоряжениями для главного конюха в почтовый ящик, укрепленный сбоку от задней двери, и вывела двух своих лабрадоров на вечернюю прогулку. Она обошла с ними вокруг конюшен, еще раз проверив, все ли в порядке. Потом вернулась, свистом позвала к себе собак и заперла двери на ночь.
Как все это было мне знакомо! Кажется, никаких перемен в жизни Эмили за эти пять лет не произошло.
Эмили дала мне два пледа, чтобы я не мерз ночью на своем диване, и холодно произнесла:
— Спокойной ночи.
Я обнял ее, ожидая, что за этим последует.
— Эм, — сказал я.
— Нет, — отрезала она. Я поцеловал ее в лоб и прижал к себе. — Ох, — вздохнула она. — Вот пристал. Ладно, будь по-твоему.
ГЛАВА 4
Эмили давно уже спала не в нашей когда-то общей большой спальне, а в огромной прежней гостиной.
Новую роскошную ванную комнату она оборудовала там, где раньше находилась гардеробная ее отца.
— Только не думай, что так будет всегда, — сказала Эмили, раздевшись до белого кружевного белья, — по-моему, это глупо.
— Вовсе нет.
— Ты, очевидно, еще не вполне насладился своим одиночеством.
— Нет, не вполне. — Я выключил свет и задернул шторы, как делал это всегда.
— А ты?
— Меня все боятся, считают драконом. Немногим дано быть такими, как Святой Георгий.
— Ты жалеешь об этом?
Она освободилась от остатков своей одежды, скользнула под одеяло. Лишь на миг ее точеный силуэт промелькнул в полоске лунного света между занавесями. Я разделся, и мне показалось, будто и не было этих пяти лет.
— Слухи расползаются вокруг Ламборна со скоростью чумы. Я не могу кого попало пускать в эту комнату, надо быть дьявольски осторожной.
Мы с Эмили никогда не были изобретательны и изощрены в любви. Нам это было не нужно. Мои руки обнимали ее, ее руки — меня, мои губы искали ее губы, и оба мы содрогались от вспышек чувственного наслаждения. Так было и раньше. Как хорошо знакомо мне ее тело, касающееся моего, и как забыто! Словно впервые касаюсь я этой груди, плоского живота, познаю мягкую и теплую тайну ее тела, которую ощущал только в темноте, но никогда не видел. У Эмили открытое лицо, смелая повадка, но на самом деле она стыдлива и скрытна.
Я знаю, что она любит, знаю, как мне вести себя. Наслаждение, становящееся непосильным для меня, превращается и в ее наслаждение. Эмили во всем послушна мне, сильны и ритмичны наши движения, слиты воедино наши эмоции. Я слышу, как бьется ее сердце, а вот и мое ответило ему. Так бывало и в прошлом, но не всегда. Кажется, мы и в любви за эти годы стали старше и мудрее.
— Я скучаю без тебя, — сказала она.
— А я — без тебя.
Мы мирно уснули, прижавшись друг к другу, а утром Эмили с недоумением оглядела мою коллекцию синяков и ссадин.
— Я же говорил тебе, что на меня напали, — почти весело сказал я ей.
— Как будто стадо коров прошлось по тебе.
— Быков.
— Что верно, то верно. Не сходи на нижний этаж, пока первую партию лошадей не уведут подальше.
Тут только я вспомнил, что приехал сюда в роли конокрада. Пришлось ждать. Но вот цокот копыт затих в отдалении, и я спустился вниз. На завтрак были кофе и гренки.

… … …
Айвэна огорчало не столько финансовое бедствие завода, сколько крушение его собственной веры в людей. Предательство пережить труднее, чем материальные потери. Ничто не причиняло Айвэну такой боли, как сознание, что его предал человек, которому он безоговорочно верил. — Я хочу, — проникновенно сказал Айвэн, — чтобы ты возглавил завод. Ты мог бы, у тебя получилось бы, я никогда не сомневался в этом. Когда ты женился на молодой, энергичной и привлекательной женщине, я надеялся, что образ твоих мыслей изменится и мы с тобой будем действовать сообща. Как бы это было хорошо! Ты мог бы жить в Ламборне, где у нее конюшни, и управлять заводом в Вонтидже, всего в семи милях оттуда. Большинство молодых людей с радостью ухватились бы за такую возможность. Но нет, ты не такой, как все. Ты хочешь жить по-своему и заниматься живописью. — Тон Айвэна не был презрительным. Просто он считал, что мое занятие живописью — блажь. — Твоя мать, кажется, понимает тебя. Она говорит, что горный туман в клетке не удержать.
— Очень жаль, — невпопад сказал я. Мне были понятны преимущества того, что предлагал мне Айвэн. Я и сам не знал, почему не могу согласиться на это.
Переменив тему разговора, я сказал отчиму о том, что просил миссис Маргарет Морден уговорить кредиторов не ставить крест на Челтенхемских скачках, убедить их, что семнадцатые состязания на «Золотой кубок короля Альфреда» могли бы подкрепить веру людей в пивоваренный завод и помочь увеличению объема продажи продукции, а это принесло бы заводу выручку, которая только и способна спасти положение.
Айвэн улыбнулся:
— Сам дьявол был бы рад иметь тебя союзником.
— Но я говорю лишь то, что есть на самом деле.
— Как бы я хотел, чтобы ты был моим сыном, — вдруг сказал он.
От этих слов я на некоторое время растерялся и не знал, что сказать Айвэну, а он, казалось, и сам удивился такому признанию, но в то же время не собирался от него отказываться. Наше молчание затянулось.
Первым нарушил его я, как бы на всякий случай сказав:
— Гольден-Мальт…
— Да. — Взгляд Айвэна остановился на моем лице и сделался острым. — Ты спрятал его?
— А вы хотели, чтобы я сделал это?
— Конечно, хотел. Я надеялся, что ты сумеешь, однако…
— Однако, — продолжил я за Айвэна, когда он замолк, — вы член Жокейского Клуба и не можете позволить себе быть нечестным, а кредиторы могут захотеть включить Гольден-Мальта в имущество несостоятельного должника и продать его. Я похитил его из конюшни Эмили, но ни одна даже опытная ищейка не найдет его, и если он должен исчезнуть больше, чем на неделю, я сумею перевести его в другое место.

… … …
Джед отвез меня, однако, не в хижину, а прямиком в замок Кинлохов, пред светлые очи Самого.
Этот замок совсем не походил на сказочно-прекрасные белоснежные сооружения с легкими шпилями башен из мультиков Диснея. Как все старинные шотландские замки, он представлял собой скорее тяжеловесную глыбу, предназначенную для защиты от неприятеля и от непогоды. Он был сложен из массивных, грубых серых камней, а его узкие, как щели, окна служили когда-то бойницами для лучников. Занимая господствующую высоту над раскинувшейся у его подножия долиной, замок казался суровым, негостеприимным и грозным даже в солнечные дни и производил удручающее впечатление в ненастную погоду.
В этом замке вырос мой покойный отец, и я, будучи внуком старого графа, в детстве часто играл там. Но времена изменились. Замок давно уже не принадлежал роду Кинлохов, а стал собственностью Шотландии. Теперь его использовали для привлечения туристов. Этим занималась одна из организаций, охраняющих памятники старины и культуры. Сам, осуществивший передачу замка государству, заявил, что ремонт крыши и счета за отопление непосильны даже для казны Кинлохов, и совершил сделку, переселившись в не очень большой, уютный флигель, где раньше одно крыло занимала кухня, а другое — жилые помещения для многочисленной челяди.
При случае Сам мог надеть исторический наряд шотландца и как радушный хозяин принять монарха в огромной трапезной замка. Однажды после такого важного вечера — лет шесть тому назад — предприимчивая шайка воров, нарядившихся в лакейские ливреи, похитила и унесла из замка прекрасный позолоченный обеденный сервиз восемнадцатого века на пятьдесят персон. С тех пор об этом сервизе не было ни слуху ни духу. Он исчез бесследно.
Не прошло и года, как еще один вор (или сколько их там было) утащил из замка несколько гобеленов, висевших на стенах для украшения. Тогда-то Сам и задумался над тем, как сохранить в безопасности самое известное и драгоценное из многочисленных сокровищ Кинлохов: инкрустированную драгоценными камнями золотую рукоять церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда Стюарта, Прекрасного Чарли.
Это означало, конечно же, что рукоять надо изъять из ящика, который был выставлен напоказ, и вместо настоящей положить туда подделку, чтобы ввести воров в заблуждение. С тех пор как Роберт перенес подлинную рукоять в безопасное место, он вежливо отказывался сообщить администрации замка, где искать ее. Рукоять принадлежит ему, утверждал Сам, так как принц Карл-Эдуард лично вручил ее предку нынешнего графа Кинлоха. Следовательно, эта реликвия досталась ему как наследнику рода по мужской линии.
Но ведь и замок когда-то принадлежал графу Кинлоху, а теперь принадлежит государству, возражала администрация. Стало быть, и рукоять теперь достояние нации.
Нет, парировал возражения администрации Сам. Документы о передаче замка государству не распространяются на личную собственность. Таким образом, передача государству рукояти церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда Стюарта не имела места.
Этот вопрос вызвал жаркие дебаты в газетах и на телевидении: становился ли когда-либо подарок, сделанный тому или иному конкретному лицу, общей собственностью
Больше того, подчеркивал Сам, эта рукоять была подарена его предку в благодарность за гостеприимство, а также за лошадей и провиант, предоставленные принцу. Это было надежно засвидетельствовано в истории. Принц Карл-Эдуард во время своего долгого отступления на север (после почти успешной кампании, которую он вел с целью завоевания английской короны) остановился в замке Кинлохов, где провел двое суток. Здесь ему оказали поддержку и обеспечили провиантом, а свите принца подарили новых лошадей. За это Чарли вручил тогдашнему графу Кинлоху рукоять своей церемониальной шпаги, лезвие которой тогда уже было случайно сломано и стало укороченным.
Эту шпагу никогда не использовали в сражениях, да она и не предназначалась для них. Она была слишком тяжела, щедро украшена и служила символом власти и богатства. Принц, мечты которого пострадали еще сильнее, чем лезвие шпаги, расстался с ней и продолжил свое отступление в направлении Инвернесса, где потом его армия потерпела последнее сокрушительное поражение под Куллоденом.
Неутомимый в своем бегстве, принц удачно пересек Шотландию и целый и невредимый вернулся во Францию. Графа же Кинлоха, не столь удачливого, англичане обезглавили за его преданность принцу (как и беднягу старого лорда Ловата), но великолепная рукоять церемониальной шпаги перешла от него к сыну, а тот оставил ее своему сыну — и так из поколения в поколение. Эта реликвия стала известна под названием «Честь Кинлохов», и Сам, нынешний граф, хоть и лишился замка, в конце концов выиграл дело в суде. Суд вынес решение (до сих пор оспариваемое), что рукоять шпаги, по крайней мере, пока жив граф Роберт Кинлох, принадлежит ему.
Но и после того, как Сам «спрятал» рукоять, замок продолжали грабить. Похитили произведения искусства горных шотландцев: щиты, палаши, броши. Сам, находившийся во время последнего взлома в своей лондонской резиденции, отпускал саркастические замечания в адрес бюрократов, называя их никчемными стражами сокровищ. Ситуация обострялась. Посрамленная администрация замка с удвоенным рвением принялась искать рукоять шпаги, дабы доказать, что Сам охраняет сокровища ничуть не лучше бюрократов.
Под видом замены электропроводки и реставрации замка, включая и крыло дома, в котором жил Сам, там прозондировали каждый камень — дюйм за дюймом — в неукротимом стремлении обнаружить тайник. Но все, что удалось чиновникам выжать из Роберта, — это лишь обещание, что «Честь Кинлохов» не останется его собственностью.
Джед высадил меня у редко запиравшейся двери того крыла дома, которое занимал Сам. Я вошел и обнаружил своего дядюшку в столовой. Одетый, несмотря на ранний час, в твидовый костюм, он стоял возле буфета и наливал из кофейника кофе в свою чашку.
Как и всегда, когда мы встречались по прошествии более или менее длительного времени, дядя Роберт приветствовал меня по этикету.
— Александр!
На что я ответил с легким налетом старомодной церемонности:
— Милорд.
Он кивнул, еле заметно улыбнувшись, и жестом пригласил меня выпить с ним кофе.
— Позавтракаешь?
— Спасибо.
Сам поставил свою чашку на стол и принялся за гренки. Стол был накрыт на две персоны, и дядя взмахом руки предложил мне занять свободное место.
— Я ждал тебя, — сказал он. — Твоя тетка пока в Лондоне. Я сел и тоже стал есть гренки, а Сам спросил меня, хорошо ли я доехал.
— Всю дорогу проспал, — сказал я.
— Отлично, — сказал Сам.
Дядя Роберт был очень высокого роста — по меньшей мере на четыре дюйма выше меня, — широк в плечах и впечатлял своими габаритами, не будучи полным. К шестидесяти пяти годам он начал седеть и седел быстро. Его лицо казалось внушительным: крупный нос, тяжелый подбородок, зоркие глаза. В движениях дядя был неуклюж, а в своих суждениях основателен и тверд, как дуб. Если это правда, что он сказал Айвэну, будто готов доверить мне свою жизнь, то верно было и то, что я доверил бы ему свою, хотя, подобно большинству добрых людей, дядя был слишком доверчив. Так что мне пришлось бы рисковать, полагаясь на его абсолютное молчание, а то, что проговориться дядя мог невзначай, без всякого дурного умысла, не уменьшало риска.
Намазывая на хлеб мармелад, Сам начал:
— Джед рассказал мне, что случилось с тобой возле хижины.
— Не стоит об этом.
Но дядя выразил желание, чтобы я поведал ему обо всем случившемся — и как можно подробнее. Пришлось подчиниться, хотя говорить об этом мне совсем не хотелось. Я сообщил дяде и о том, что Айвэн сделал меня своим доверенным лицом, и о предпринятых мною в Рединге усилиях.
Слушая меня, Сам выпил три чашки кофе. При этом он машинально поглощал один ломтик поджаренного хлеба за другим.
Улучив момент, я с деланным равнодушием спросил его:— Так «Золотой кубок короля Альфреда» у вас? Он здесь?
— Я сказал Айвэну, что ты умеешь как следует прятать вещи, — задумчиво сказал дядя Роберт
— Хм. — Я выдержал паузу. — Вероятно, кто-то услышал вас.
— Что ты, Ал!
— Я думаю, те четверо искали у меня в хижине кубок, а не рукоять шпаги, — сказал я. — И еще я думаю, что им не объяснили точно, что именно они должны найти. Они все спрашивали: «Где это?», но что за «это», так и не сказали. Тогда-то я решил, что они пришли за рукоятью, потому что еще не знал, что Айвэн отдал вам кубок, но, возможно, они просто хотели получить от меня что-то такое, что я особенно ценю. Теперь я уверен, во всяком случае, что «это» был кубок.
— Джед говорит, они крепко избили тебя, — озабоченно произнес дядя Роберт.
— Тогда был вторник. Сегодня суббота, и я уже в полном порядке. Так что ни о чем таком не беспокойтесь.
— Это моя вина?
— Нет — финансового директора. Он виноват в том, что сбежал, прихватив денежки пивоваренного завода.
— А я — в том, что предложил Айвэну обратиться к тебе.
— Это уже в прошлом.
— Однако я должен решить, что делать с этим проклятым куском золота, — не сразу сказал дядя Роберт.
Я не спешил с радостью соглашаться припрятывать кубок.
Дядя оценил мое молчание и грустно покачал головой.w
— Пожалуй, мне не следует ни о чем просить тебя, — сказал я.
«В следующий раз ты у нас завизжишь»… Следующего раза быть не должно.
— Пэтси сказала кое-кому, что кубок уже у меня. Она утверждает, что я выкрал его с пивоваренного завода.
— Но это же чушь!
— А люди верят ей.
— Ты ведь никогда не бывал на заводе. Во всяком случае, уже несколько лет.
— Несколько лет, — согласился я.
— Одно я знаю твердо, — сказал дядя Роберт, — кубок унес с завода сам Айвэн, за день до сердечного приступа. Он говорил мне, что чувствует себя скверно, что очень огорчен и угнетен. Его фирма аудиторов — как его там звать-то, этого малого… Толлрайт, кажется, — предупреждала его, что он на грани потери всего своего состояния. Но ты знаешь Айвэна… Он боялся и за своих работников, что они потеряют работу, и за себя, что потеряет лицо и лишится доверия. Он очень серьезно относится к своему титулу и к членству в Жокейском Клубе… Он не вынесет, если вся его жизнь завершится такой неудачей.
— Но он в этом не виноват.
— Он назначил Нормана Кворна финансовым директором и теперь не верит своим собственным суждениям о людях. Айвэн взваливает слишком много вины и ответственности на свои собственные плечи.
— Да.
— Видя перед собой призрак банкротства и позора, он просто решил сохранить хотя бы кубок. Тоска и огорчение надломили его, он сам так сказал. Тоска и огорчения. Бедный Айвэн.
— Он унес кубок в Кресчент-парк? — спросил я. — И вы оттуда забрали его?
Дядя Роберт усмехнулся:
— Айвэн сказал, что боится, как бы кубок не стал в Кресченте таким же доступным, как и на пивоваренном заводе. Его заботило, чтобы кубок не был включен в имущество несостоятельного должника и чтобы не оставалось никаких следов в бумагах, чего-то вроде зафиксированного хранения в подвале банка, ну он и оставил кубок… Ты, конечно, будешь смеяться… Он оставил эту ценность в картонной коробке в гардеробе своего клуба под надзором швейцара.
— Черт побери!
— Я забрал эту коробку с кубком оттуда. Спасибо швейцару. Потом я привез кубок сюда. Мы ехали вдвоем с Джеймсом, как обычно, ты знаешь. Семья, конечно, всполошилась.
Джеймсом звали старшего сына дяди Роберта, его наследника.
— Я не сказал Джеймсу, что мы везем. — Сам внимательно наблюдал за мной, ожидая, что я скажу на это. Я не сказал ничего. — Джеймс не понимает, что значит слово «тайна».
Джеймс, добродушный малый, любил поболтать. Жизнь казалась моему кузену скорее всего веселой шуткой. У него были миловидная жена и трое весьма необузданных детишек.
— Сейчас они все на яхте, — объяснил мне Сам, — вернутся, когда начнутся занятия в школе.
Дядя Роберт и я вышли из столовой и медленно обошли кругом все древнее сооружение. Роберту нравились такие прогулки. Наши ноги бесшумно ступали по съеденной овцами траве.
— Я спросил у Айвэна, сколько может в настоящее время стоить «Золотой кубок короля Альфреда», — сказал дядя Роберт. — Каждый склонен видеть в этом кубке бесценное сокровище, но это, конечно, не то, что рукоять церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда Стюарта.
— И что сказал Айвэн? Какую цену он назвал?
— Он сказал, что кубок — это символ, а у символа не может быть цены.
— Мне кажется, он прав.
Некоторое время мы шли молча, а затем дядя Роберт снова заговорил:
— Я сказал Айвэну, что хотел бы оценить кубок. Если он собирается передать мне его на хранение, то должен же я знать, сколько этот кубок стоит.
— Он согласился?
— Он очень разволновался и заявил, что навсегда потеряет кубок, если я отнесу такую вещь к какому-нибудь авторитетному оценщику, потому что «Золотой кубок короля Альфреда» хорошо известен коллекционерам. От волнения Айвэн начал даже задыхаться. Мне пришлось заверить беднягу, что я не покажу кубок такому оценщику, который мог бы узнать его.
— Однако никто, кроме настоящих знатоков, не сумеет назвать вам истинную цену, — сказал я.
Дядя Роберт улыбнулся. Мы обошли южный угол замка и теперь шли навстречу ветру.
— Сегодня во второй половине дня, — сказал Дядя Роберт, повысив голос, — мы все узнаем.
* * *
Оценщик, которого пригласили в замок, был не аукционер и не ювелир. Он оказался худенькой восьмидесятилетней старушкой, бывшей преподавательницей английского языка из Университета Святого Эндрю доктором Зоей Ланг, за именем которой следовал подобный хвосту кометы перечень заслуг.
Дядя Роберт объяснил мне, что встретил ее на каком-то торжественном вечере или приеме, и когда эта интеллигентная женщина, сразу же подавляющая вас эрудицией, прибыла в замок, дядя сделал неопределенный жест рукой в мою сторону и представил ей меня:
— Ал, один из моих многочисленных племянников.
— Как поживаете? — вежливо спросила доктор Ланг, крепко пожав мне руку своей костлявой ладошкой и пристально глядя куда-то мимо меня. — Холодный сегодня денек, вы не находите?
Сам завел обычный в таких случаях светский разговор и повел нас в столовую, где со всей возможной любезностью усадил гостью за стол.
— Ал, — обратился он ко мне, — в буфете, справа от шкафчика, ты увидишь коробку. Принеси ее и поставь сюда, на стол, хорошо?
Я быстро нашел и принес большую коричневую картонную коробку, всю оклеенную липкой лентой. Бросались в глаза крупные, от руки написанные черные прописные буквы: «КНИГИ. СОБСТВЕННОСТЬ СЭРА А. ВЕСТЕРИНГА».
— Вскрой коробку, Ал, — как-то нарочито спокойно произнес Сам. — Посмотрим, что там внутри.
В глазах у доктора Зои Ланг я заметил вежливый интерес, но не более того.
— Должна еще раз предупредить вас, лорд Кинлох, — сказала она, чисто по-шотландски произнося слова, — что в Англии почти не сохранилось значительных произведений золотых дел мастеров девятого века. Я все делала так, как вы того хотели, и сохранила вашу просьбу в тайне, в чем не было необходимости, так как меньше всего вы хотите, я уверена, быть смешным.
— Меньше всего, — серьезно согласился дядя Роберт.
У доктора Зои Ланг были прямые седые волосы, закрученные на затылке в свободный узел. Она носила очки и красила губы. Ее одежда казалась слишком просторной для такой худенькой женщины. И никаких украшений, кроме небольшой золотой брошки. Никаких колец или серег. Тем не менее, глядя на Зою Ланг, вы никогда не приняли бы эту старую женщину за сухую, педантичную, далекую от мирских страстей старую деву.
Тем временем я содрал клейкую ленту и открыл коробку. В ней, как и обещала надпись, оказались книги: старые издания Диккенса, чтобы уж быть точным.
— Продолжай, — сказал дядя Роберт.
Я вынул из коробки книги. Под ними обнаружился серый мешок, в котором находилась другая коробка. Ее я тоже вынул.
Внутренняя коробка представляла собой куб, грани которого не превышали в длину примерно двенадцати дюймов. Сделана она была из черной кожи и имела золотые застежки. Между застежками я увидел маленькие золотые буковки, сложившиеся в два слова: МАКСИМ, Лондон. Я до конца снял с этой коробки прикрывающий ее мешок, поставил коробку на стол и слегка подтолкнул ее в сторону Самого.
— Доктор Ланг, — со светской учтивостью сказал он, подвигая коробку в сторону гостьи, — окажите нам честь.
Без лишних слов она расстегнула застежки и открыла коробку, после чего на несколько секунд застыла, как мраморное изваяние. Даже на расстоянии я чувствовал, как она удивлена тем, что увидела.
— Так, — сказала она, придя в себя, и еще раз повторила протяжно, — та-ак…
Внутри коробки на белой атласной прокладке лежал на боку «Золотой кубок короля Альфреда». Я действительно никогда не видел его прежде, и, судя по лицу дяди Роберта, он тоже увидал этот кубок впервые.
Понятно, подумал я, почему Айвэн хотел сохранить эту вещь как свою собственность. «Золотой кубок короля Альфреда» для Айвэна имел такое же значение, как рукоять церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда — для графов Кинлохов (подтверждение тому, что напрасно пытаются отрицать важность личного обладания сокровищами-символами безликие серые личности, которые не в состоянии в течение десятилетий хотя бы элементарно заботиться о них).
Кубок короля Альфреда был больше, чем я думал. Он имел форму широкой круглой чаши на прочной опоре. Края чаши были зубчатыми, как стены многих наших замков (Виндзора, например, но не замка Кинлохов). Со всех сторон вокруг кубка сверкали красные, синие и зеленые самоцветы, и весь он светился теплым и ясным золотым сиянием не менее чем двадцати двух каратов.
Доктор Зоя Ланг почти благоговейно приподняла кубок с атласной подкладки и опустила его на полированную поверхность стола. Откашлявшись, она заговорила таким голосом, как будто заставляла себя спуститься с небес на грешную землю:
— Король Альфред, несомненно, никогда не видел этого кубка. У него форма чаши, но если король Альфред когда-нибудь пил из подобного кубка за пиршественным столом, то его кубок был гораздо меньше и легче. Этот же весит не меньше пяти фунтов. Нет… Как ни грустно вам услышать это, но я должна сказать, что перед нами современный кубок.
— Современный! — как эхо, откликнулся Сам, широко открыв глаза от удивления.
— Бесспорно, не средневековый, — с сожалением сказала доктор Ланг. — Почти наверняка он относится к Викторианской эпохе. Восемьсот шестидесятые годы или близко к этому. Очень симпатичная вещь, даже красивая, но не старинная.
На кубке было что-то, похожее на узор, выгравированный в верхней части под зубцами каймы и в нижней трети чаши. Д-р Ланг внимательно рассмотрела этот узор и с видимым удовольствием улыбнулась.
— Здесь выгравированы строки стихотворения на языке англосаксов, — сказала она. — Но это ничего не значит. Стиль викторианский. И я сомневаюсь, можно ли признать рубинами и изумрудами эти цветные камушки, хотя здесь вам лучше было бы обратиться к более сведущим экспертам.
— Вы можете прочесть эти стихи? — спросил я. Доктор бросила на меня быстрый взгляд:
— Конечно. Я много лет преподавала англосаксонский язык. То немногое, что дошло до нас от тогдашней поэзии, — чудесно! Жаль, что не было тогда печатных и копировальных машин. — Она приставила палец к узору и, ведя им вдоль строк, прочла: — Это Песнь на смерть Беды. Он умер в 735 году, задолго до рождения короля Альфреда. — Поворачивая кубок, доктор Ланг искала начало стихотворения. — В дословном переводе это звучит так: «Перед своей кончиной никто не бывает настолько мудр, чтобы задуматься над тем, какой приговор — милостивый или беспощадный — будет вынесен его душе после смертного часа».
В ее старческом голосе звучало сейчас эхо тех лет, когда она читала лекции студентам. В этом голосе слышались уверенность и знание. В возрасте семнадцати лет я не выносил подобного тона, казавшегося мне назидательным и высокомерным, и в результате остался неучем. И вот теперь, годы спустя, я впервые пожалел об этом.
Стыдись, Ал, подумал я. Смирись. Смысл Песни на смерть Беды — в оценке добра и зла, которое каждый творит на земле. Да, смысл ее в том, что возмездие за совершенное зло — ад после смерти — неизбежно. Долгие века прошли после смерти Беды… В свои двадцать девять лет я знал, что истинный — и обычно незаслуженный — ад бывает только на земле, но меньше всего мне хотелось бы говорить об этом с Зоей Ланг.
Я не сомневался, что Айвэн знал, какое изречение выгравировано на кубке. Он судил себя и счел виновным. И он был беспощаден к самому себе именно потому, что его мерило честности было столь высоким. Наверное, подумал я, слова, выгравированные на кубке, значили для Айвэна больше, чем те деньги, которые он мог бы выручить за него.
— На какую сумму можно застраховать этот кубок? — спросил Сам своего эксперта.
— Застраховать? — поморщилась доктор Зоя Ланг. — Можете взвесить его и умножить вес на действующую цену золота. Можно с таким же успехом настаивать на том, что это ценный и интересный предмет эпохи викторианского романтизма, или утверждать, что за него не жалко и умереть.
— Ну уж нет, — фыркнул дядя Роберт.
— Люди гибли, защищая свою собственность, во все времена. Это могущественный инстинкт. — Зоя Ланг убежденно кивнула, как бы подчеркивая неоспоримую верность только что сказанного ею. — Не думаю, что вы согласитесь застраховать этот кубок на сумму, превышающую его стоимость в золоте.
Эта сумма не спасла бы пивоваренный завод, подумал я. Для этого к ней пришлось бы приписать немало нулей.
Дядя Роберт, погруженный в свои мысли, спрятал кубок обратно в коробку и закрыл крышку. Комната стала казаться немного темнее, как только кубок вернулся на прежнее место.
— Россказни о подгоревших пирогах и о том, что он страдал от геморроя, — все это вздор, — сказала доктор Ланг своим поучительным тоном. — Король Альфред страдал от невежества лекарей. Но остается фактом, что он единственный британский король, которого когда-либо называли Великим. Альфред Великий. Уроженец Вонтиджа в Беркшире. Как вы знаете, он был пятым сыном своего отца. Первородство не играло главной роли, королем избрали самого достойного. Альфред был образованным для своего времени человеком. Он умел читать и писать по-латыни и на своем родном языке — англосаксонском. Он освободил Южную Англию — Уэссекс — от власти вторгшихся туда датчан. Сначала он пытался задобрить их и вел искусные переговоры, а затем изгнал неприятеля силой оружия. Он был умен. — Старческое лицо Зои Ланг сияло. — Многие сейчас пытаются представить его человеком, мыслящим социальными категориями двадцатого века, основателем школ и автором новых, гуманных законов. Верно. Он делал и то и другое, но в контексте своего времени. Альфред умер в 899 году, и ни одного из достоверно известных королей всего этого первого тысячелетия не чтили так, как его, и даже не вспоминали с таким благоговением. Какая жалость, что эта замечательная золотая чаша не подлинное сокровище девятого века. Будь она подлинной, ее украли или потеряли бы, когда Генрих VIIIразорял церкви. Как много старинных сокровищ люди припрятали в тридцатых годах шестнадцатого века, чтобы сохранить их в безопасности. Эти люди умерли или были убиты, унеся с собой тайну, где спрятаны их сокровища. И по всей Англии фермеры вплоть до наших дней находят золото, зарытое в землю. Но этот кубок — не из таких находок. Увы, в дни Генриха VIII его еще не было. Я думаю, что сейчас самым подходящим местом для него мог бы стать какой-нибудь музей. Подобные вещи должны храниться и выставляться в музеях.
Она умолкла. Сам, не согласный с нею, тем не менее тепло поблагодарил ее за хлопоты и предложил гостье вина или чаю.
— Чего мне действительно хотелось бы, — сказала Зоя Ланг, — так это взглянуть на рукоять церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда Стюарта, принадлежащую Кинлохам.
От неожиданности Сам часто заморгал.
— Для показа у нас есть лишь копия.
— Нет, я хотела бы увидеть настоящую рукоять, — сказала доктор Ланг. — Покажите мне настоящую.
Улыбнувшись, Сам сказал:
— Мы были вынуждены спрятать ее, чтобы спасти от Генриха VIII.
— Что вы имеете в виду?
— То, что нам пришлось позаботиться о ее сохранности.
Сам подшучивал над мадам Ланг, и она, не сдержав невольной мимолетной улыбки, согласилась взглянуть на копию.
Мы пошли по длинному коридору, где когда-то лакеи, сменяя друг друга, спешили с дымящимися блюдами из кухни в большой зал, и Сам отпер тяжелую, массивную дверь, ведущую в замок.
Стены Большого зала после кражи декоративных тканей остались неприветливо-голыми. Темны и пусты были выставленные в этом зале ларцы. Стоящий в центре длинный стол, за которым в прежние времена пировали пятьдесят гостей разом, покрыт тонким слоем пыли. Дядя Роберт молча шел вдоль длинного зала с высоким сводчатым потолком. Дойдя до зарешеченной витрины, за которой прежде хранилась «Честь Кинлохов», Сам остановился и щелкнул выключателем.
Стеклянный ящик вмиг наполнился ярким светом. Золотистая поверхность хранящегося под стеклом предмета засияла в лучах света.
На черном бархате лежала рукоять шпаги, пусть не подлинная, пусть поддельная, но — впечатляющая!
— Это не золото, а позолота, — заговорил владелец реликвии. — Красные камни — не рубины, а шпинель, синие — лазурит, зеленые — оливин. Я заказал и оплатил их изготовление, и никто не оспаривает того, что копия рукояти церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда принадлежит мне.
Доктор Ланг в молчании пристально рассматривала копию реликвии.
Сам эфес, хотя и слишком большой даже для кулака крупного мужчины, был удивительно похож на Золотой кубок короля Альфреда. Разница состояла в том, что у эфеса не было зубчатого края и гравировки. Вместо этого здесь была головка эфеса, рукоять, соответствующая ладони руки, а вместо круглого основания — сужение, кончавшееся отверстием, невидимым, потому что сквозь него проходило поврежденное лезвие.
Принц Карл-Эдуард заказал эту шпагу в 1740 году во Франции (и что примечательно — сам заплатил за ее изготовление). Он думал, что эта шпага пригодится ему на коронации, когда он станет полноправным королем Англии и Шотландии. Шпага была собственностью принца, который волен был дарить ее кому сам пожелает. И под влиянием минуты, в отчаянии и из чувства признательности он подарил эту шпагу графу Кинлоху.
Доктор Зоя Ланг с жаром и какой-то неожиданной фанатичной убежденность вдруг сказала:
— Эта подделка может быть вашей собственностью, но я согласна с хранителями замка, что подлинная «Честь Кинлохов» принадлежит Шотландии.
— Вы так думаете? — вежливо спросил Сам, оставаясь галантным и весело блеснув глазами. — Я мог бы, конечно, возразить вам и готов отстаивать мое право собственности… — Он ждал, что скажет на это доктор Зоя Ланг. Долго ждать не пришлось.
— Да? — запальчиво, как показалось мне, спросила она.
Дядя Роберт миролюбиво улыбнулся ей:
— До конца, по рукоять.
ГЛАВА 6
— Ал, а ты стал бы защищать право собственности на «Честь Кинлохов»? — в задумчивости спросил меня Роберт, когда мы возвращались обратно, проводив Зою Ланг, уехавшую на такси. — По рукоять и глубже?
— Я не шучу, Ал.
Я взглянул на озабоченное лицо дяди Роберта:
— Откровенно говоря, не знаю. Чуть погодя, он снова спросил меня:
— Ты отдал бы рукоять тем четверым, что напали на тебя, если бы они сказали тебе, что ищут, и не ограничились бы одними кулаками?
— Не знаю.
— И все же: могли бы они заставить тебя сказать, где она?
— Нет, — сказал я. — Эти парни мне не понравились.
— Ал, будь серьезен.
— Они унизили меня, заставили почувствовать свою беспомощность. Я не уступил бы им.
— Я не хочу, чтобы ты пострадал во имя сохранения этой реликвии в наших руках. Если они снова появятся у тебя, не сопротивляйся им, скажи, где рукоять, и они не причинят тебе вреда.
— Сами бы вы им этого не сказали лет двести тому назад, — пошутил я.
— Времена меняются.
Мы не спеша вошли в дом дяди Роберта и сразу направились в столовую, где на столе все еще оставалась черная коробка со спрятанным в ней «Золотым кубком короля Альфреда». Первым делом мы удостоверились, на месте ли золотой приз, и я провел пальцем вдоль бледного узора строк Песни на смерть Беды, подумав о том, что всякий, творящий зло на земле, надеется избежать возмездия.
Добро это или зло — отказываться от земных благ ради вечного блаженства?
Где начинается здравый смысл и где он кончается?
Где пределы терпению? Я мог не произносить эти вопросы вслух. Сам — мой благородный дядюшка, глава клана, к которому принадлежал и я, — понимал многое без слов.
Мы снова уложили черную коробочку в мешок, который вернули в картонную коробку, замаскировав томами Диккенса. Потом я со всей возможной тщательностью оклеил ее широким коричневым скотчем, хотя результат моих усилий нельзя было признать вполне удовлетворительным. Затем мы поставили «ковчег» в буфет — до лучших времен, когда найдем для него более безопасное место.
— Нельзя же оставлять здесь эту вещь навсегда, — сказал дядя Роберт.
— Нельзя, — согласился я с ним.
— Ты веришь Зое Ланг? Этот вопрос удивил меня.
— Я верю, что сама она убеждена в своей правоте, — сказал я.
— Подумай, где бы лучше всего спрятать кубок, Ал.
— Постараюсь.
По требованию дяди Роберта я никогда словом не обмолвился о том, где искать рукоять шпаги, хотя он и знал, что спрятана она неподалеку от моей хижины. После длительного обсуждения мы доверили некоторые самые существенные сведения Джеду. Это была необходимая мера предосторожности. Ведь в противном случае мы с дядей Робертом могли бы унести эту тайну в могилу, совсем как те, кто прятал сокровища от Генриха VIII.
— Чтобы найти эту вещь, вам придется перерыть все вокруг хижины, а ее растащить по камешку, — сказал Джеду Сам. — Или можете забыть то, о чем мы вам сказали.
Забыть этого Джед, конечно, не мог, хотя с тех пор он никогда не заговаривал на эту тему. Лишь однажды сказал как-то, что был очень тронут нашим доверием. Если бы Джед захотел выдать секрет администрации замка, он мог бы сделать это в любое время за прошедшие несколько лет, но вместо этого он охотно включился в нашу игру в прятки, сделав ее достоянием своего внутреннего мира, что, разумеется, весьма способствовало укреплению дружбы между ним и мною.
Джед вернулся в замок перед самым наступлением вечера, привез в своей машине мои вещи. Он спросил, может ли отвезти меня домой, в хижину.
— Нет, — решительно сказал Роберт. — Ал останется на ночь здесь. Садитесь, Джед, выпейте с нами чего-нибудь.
Мы расположились в кабинете моего дяди, строгой комнате, выдержанной преимущественно в коричневых тонах. На стенах здесь красовались чучела рыб в стеклянных ящичках и оленьи рога — трофеи охотничьих подвигов на шотландских холмах. Были здесь также три моих картины с изображениями дядиных скаковых лошадей и одна — с «портретом» его любимой охотничьей собаки, которой уже не было на свете.
Джед налил в стакан виски, разбавил его водой и присел на старый жесткий стул.
Сам, как обычно, все за всех решил:
— Я довольно редко вижусь с Алом. Он заночует здесь сегодня и завтра, такова моя просьба к нему. А в понедельник утром вы можете отвезти его в хижину или в полицейское управление, в общем, куда сами пожелаете. На следующей неделе я буду рыбачить на Спее. В понедельник, во вторник и в среду у меня гости. В четверг и пятницу мне предстоит охота в вересковой пустоши, — в общих чертах обрисовал дядя Роберт свои планы. — Джеймс возвращается со своей морской прогулки завтра. Он останется здесь, а его жена увезет детей в школу. Вы все поняли, Джед?
— Да, сэр.
Потом Джед и я некоторое время обсуждали наши общие дела. Впрочем, я слушал Джеда лишь краем уха, а сам пытался представить себе хорошее временное укрытие для Песни на смерть Беды, выгравированной на золоте.
Я попросил Зою Ланг вслух прочесть эти стихи на англосаксонском, и она с наслаждением сделала это. В ее голосе слышалось любование звучанием древнего языка, придававшее особую прелесть стихотворению и привносившее в него новую жизнь. Я не понимал слов, но слышал в них мелодию, трепетное биение их пульса и чувствовал красоту аллитерации, а когда я сказал об этом Зое Ланг, она чуть снисходительным и покровительственным тоном объяснила мне, что все древние англосаксонские стихотворения написаны для произнесения их вслух, а не для чтения про себя. Ритмика этих стихов вызывает волнение, даже эйфорию, сказала она, действует на слушателей столь сильно, что события и образы, о которых и говорится в стихах, оживают перед ними. Описания битв способны заставить их взяться за оружие, a «The Dream of the Rood»превратит атеиста в христианина.
Роберт и я слушали ее очень внимательно и почтительно, и я подумал тогда, как много значат внешние проявления возраста для оценки характера человека. Мне хотелось написать портрет молодой, полной фанатичного трепета Зои Ланг, видящей легкий след того пути, что предстоит ей, в тонких, легких и светлых серых линиях, подобных паутине старческих морщин.
Сначала я положил бы на полотно толстый слой серой краски, смешанной с титановыми белилами, а затем эту живую, материальную модель со всей полыхающей внутри ее жизнью превратил бы в достоверный портрет — без всяких технических ухищрений, — но так, чтобы серый цвет остался на поверхности изображения, символизируя будущее… Тогда мое воображение и твердая рука помогли бы мне создать подтверждение ужасной истины. Или все кончилось бы приступом отчаяния, и я швырнул бы доказательство своего творческого бессилия в мусорную корзину. Одной техники да смелости для достижения успеха недостаточно. И, кроме воображения, необходимо везение.
Спрятать «Золотой кубок короля Альфреда»… Мое сознание вернулось к задаче, решать которую следовало не откладывая.
Спрятать кубок, сколько бы ни стоило его золото, было совсем не равнозначно тому, чтобы спрятать рукоять шпаги принца Карла-Эдуарда. У Айвэна были свои причины высоко ценить кубок, но как символ он не был связан с историей, с казнью графа Кинлоха и честью нескольких поколений клана. «Золотой кубок короля Альфреда» был сделан через тысячу лет после славного царствования великого монарха. Несомненно, он был данью памяти Альфреда, но никогда не принадлежал ему.
Ради кубка короля Альфреда можно было убить, но не страдать или умереть.
И все же, снова и снова спрашивал я себя, если бы эти подонки знали, что ищут, если бы они потребовали, чтобы я отдал им этот кубок, подчинился бы я им или нет? Злость, гордость, упрямство не позволили бы мне сделать это.
Ты смешон, Александр.
Спрятать какую-нибудь ценность в замке было непросто, потому что дядя Роберт редко бывал там, в то время как администраторы и хранители замка непрерывно сновали туда-сюда и не прекращали вынюхивать, где находится сокровище. В фамильном флигеле постоянно проживали смотритель и сторож со своей женой-экономкой. Это был добросовестный работник, который буквально потрошил личные шкафы ради поддержания порядка. В том буфете, что стоял в столовой дяди Роберта, нельзя было надолго спрятать даже земляной орех. Местонахождение золотого чуда, пусть даже и не рукояти церемониальной шпаги, немедленно стало бы известно всем, кто был в этом заинтересован. Если сокрытие кубка включало в себя также и сокрытие факта его существования, а именно так, считал я, и есть на самом деле, то замок как место, где можно спрятать кубок, исключается.
Прилегающая к замку территория также исключалась. Очень уж добросовестный садовник ухаживал за этой территорией.
Так где же тогда?
В этот момент мои рассуждения были прерваны одним немаловажным обстоятельством. Если у меня и были намерения мирно провести наступающий вечер, то теперь их пришлось отбросить. Внезапно прибыл мой друг и кузен Джеймс, прислушавшийся к штормовому предупреждению и примчавшийся в гавань на день раньше, чем ожидалось. Джеймса сопровождало его шумливое семейство, как всегда оглашавшее окрестности своим фортиссимо.

… … …


По рукоять в опасности (3) Дик Френсис. Продолжение следует…
Замок Виндзор, Беркшир, Англия.
Хостинговый провайдер с поддержкой 24/7

Добавить комментарий